Святой Архангел Гавриил
   
По благословению митрополита Белгородского и Старооскольского Иоанна

Расписание богослужений

Пусть весь мир побежит свечечки ставить – а я останусь

Пусть весь мир побежит свечечки ставить – а я останусь
ОЛЬГА ГОРИНОВА 

Это история о человеке, который очень не любил… э-э-э, даже как-то и не скажешь сразу, что именно. Слово надо подобрать… Христианство он не любил, ну или веру вот эту всю, или, может, традиционность, посконность, босоногость эту белоголовую, церквушки у реки, рубашки до колена…

Едва коснется этого (а касалось часто, потому что это было то время, когда в России как раз началась эта тема, и не просто начиналась, а даже входила потихоньку в моду) – так и начинало пахнуть ладанной духотой, в сенях сознания и детской его памяти шевелились какие-то темные бабки, сгорбленные и суровые, а в самых-самых углах темнели иконы с яростными глазами. Ни бабки, ни образа на людей при этом не походили.

Человек работал инспектором общепита (давайте-ка и звать его будем Инспектор), ездил повсюду с проверками и, сказать по правде, на тараканов или какие-то иные нарушения он натыкался даже реже, чем на все ту же веру: то у водителя в машине на приборном щитке тройной, сигаретой прокажденный, складень из картона, то у директора ресторана крест на цепи во все пузо, то скатерки «постненьким» уставят ради высокого гостя – и такие улыбки при этом состроят, что Инспектор удивлялся, как у них еще рассольник не закарамелился. А уж когда в каком-нибудь приюте деток выводили на показ, личики-яички, щечки масляны, глазки васильковы – тогда он разворачивался да и уезжал, лишь подмахнув бумаги. Ну их, в самом деле.

И еще придумал он для себя так: буду против. Пусть весь мир побежит свечечки ставить – а я останусь.
Соседка додельная в квартирку стучит:

– Почто стирку затеяли, седни девица косицу не плетет…

– Ах, не плетет, – закипал Инспектор, – ну так стирки мало, пойду еще машину поремонтирую, пойду остатки снега вон счищу с козырька… Чего бы еще поделать, раз девица-косица у нас тут?..

И работал каждое воскресенье (и в другие исконно-русско-православные праздники) обязательно, из-за чего слыл ценнейшим кадром – всегда мог подменить коллег, верою живущих. На Пасочку – все на кладбище, яички на могилки покрошить, а он – молча, упрямо – месит весеннюю грязь колесами своей «восьмерки», пробирается в дальние районные места: а вот вам в воскресенье проверка!

– Где у вас, уважаемые, повар? Напился ради светлого праздника? А будите! Не знаю никаких праздников.
Инспектор был человек обстоятельный и войну православию (слово-то какое! сытое, умытое, румяное…) объявил не на шутку. До первой звезды нельзя? Ну тогда с утра не только обжираловку, но и выпивку хорошую устраивал себе Инспектор. Великий пост?.. Во-о-от когда мясу самое время! Милостыньку бабулечке подать, у храма Божьего просит? Нарочно, губы сжав, глядел мимо: навстают к воротам, не пройти по улице рабочему человеку. А перед прощеным воскресеньем завел себе обычай с начальством в хлам лаяться. Нарочно даже претензии копил иногда, чтобы прям накануне их все вывалить по-честному.

Чтобы все было еще честнее, Инспектор купил и проштудировал Библию, а следом – и кучу книг с названиями, от которых так и веяло бородатой тугодумностью: был тут и «Типикон», и «Минея», и «Часослов» и даже «Требник», чтобы уж знать так знать – а еще, чтобы, хотя бы лишь намек учуяв, сразу спиной повернуться. Он и на службы сходил – не за один и не за два года, зато на все – и простоял их спиной.

Стоял любые долгие службы, и ясно-зимние, и травяные, и темно-весенние, и яблочно-зеленые, прожигая входные двери взглядом, и лишь тогда выходил (точнее, пробкой вылетал), когда говорили выйти оглашенным, потому что оглашенным как раз и не был – те, темноликие, согбенные, еще в детстве подсуетились и окстили.

***

И вот однажды в Рождество, когда все, как полагается, отдыхали и веселились за столами под елками, вызвался наш Инспектор ехать за дальнее село, проверить один дом престарелых. Тому дому было уже лет пятьдесят, и собирал он одиноких стариков с десятка совхозов. Там они на совхозные деньги и доживали свой век. Как раз время проверки подошло, Инспектор (одевшись в черное, потому что Рожество в белом встречают) с утра выехал, к вечеру до этого самого дома престарелых добрался и был встречен степенной делегацией бабулек. А между тем начинало мести, сначала слегка и как бы у самой земли, а потом буря подняла седую голову и стала сыпать уже не на шутку.

Пока Инспектор буровил профессиональным взглядам все углы на кухне, машину его занесло по крышу. А когда бабули, преодолевая его сопротивление, силком потащили его к столу – в котельной что-то ухнуло, гавкнуло и заревело. Старая труба не выдержала стужи и прорвалась. Была суета с ведрами, оханья, грохот, тряпки… Инспектор плюнул и остался в приюте до утра: сперва чинил трубу, потом раздавал валокордин сомлевшим старушкам, потом ел на темной кухне нарочито постно: сухарь и чай. Рядом на столе под бедным полотенчишком истекали запахом печеные окорочка – вернее, то, что от них осталось после рождественской трапезы.

Окорочка эти были американского происхождения и считались роскошью: вообще дом престарелых был беднейший, как и создавшие его совхозы. Бабулек было около двадцати, и ни одного старичка, а присмотра за ними и вовсе не было никакого (только раз в две недели приезжала медик Николавна, раздавала кому что прописано и спешно уезжала). Поэтому в доме накопилось кой-какой мужской работы. Да и не только мужской: перво-наперво с утра Инспектор вымел весь приют и помыл полы – делать это в рождественскую неделю запрещалось, а то щастье из дому уйдет. Бабки, вот по счастью как раз, с приметами не лезли – не то сами не знали, не то под руку не хотели говорить.

Потом оказалось, что численники в доме показывают разное: часть бабушек были уверены, что Рождество сегодня, а часть – что вчера. Следить времена и сроки им было не по чему – телевизор у них украли трактористы, а радио сломалось еще осенью. Инспектор ужаснулся и выправил все календари, оторвав листочки до нужного числа. Для него путаница в датах была непереносимой: а ну как получилось бы, что праздник, а он празднует? Ну, не работает, в смысле…

– К примеру – Пасха, – рассудил он перед старушками. – Как вы узнаете?

– Дак неоткуда знать-то, – вздыхали те. – В численнике нету…

Инспектор, любивший доверять себе, а не внешним источникам, умел исчислять Пасху без церковных подсказок – по полнолуниям. Он посчитал и зачем-то отметил бабулькам Пасху, обведя красное воскресенье в численнике дополнительным чернильным кружком.

– Вот, – сказал он, и все согласно закивали. – В этот день работать нельзя считается. А я думаю, ерунда это! И эти яйца с водкой на могилах – ерунда!

– Дак Паска, Паска… А нонче святки, – сказала одна бабушка.

– Святки! – сразу взорвался Инспектор. – Когда вокруг столько дел! Вот напущу на вас комиссию!

– Дак нам женихов приворожить необходимо, – серьезно сказала на это одна из старушек.
Увидев, как вытянулось лицо Инспектора, она и прочие бабульки засмеялись и принялись пихать друг друга заштопанными локтями. – Шуткуем мы! Знамо дело, работать надо!..

И Инспектор продолжал работать, потому что уехать он не мог: дорогу за ночь покрыло двухметровым слоем снега, машина вовсе утонула в нем, – а метель все не прекращалась.

– Ерунда эти все гадания-ворожения, – злобно ворчал Инспектор, сколачивая разлезшиеся от старости стулья и завинчивая древние железные болты на кроватях-клетках. – Ерунда!

Тут он услышал, как кто-то плачет. Все были в зале, вязали, а одна бабулька, как оказалась, сидела в спальне, на своей кровати под пологом, и расстраивалась.

– Дак куренка хочу, – призналась она Инспектору. – А не постимшись – нельзя. И вчера не стала разговляться… А порадоваться хочется…

– Ну вот еще! – возмутился Инспектор. – Предрассудки какие, не стыдно вам? Идите и ешьте курицу прямо сейчас!

– Дак нельзя поди, – сказала бабушка опасливо.

– Можно! Посты эти все – просто обряд! Предрассудки!

Бабулька мучилась, косилась на иконы (которые Инспектор не видел принципиально), вздыхала.

– Ладно! – гавкнул Инспектор. – Ваш Иоанн Златоуст писал про это! Что «постившиеся-не постившиеся»… Знаете?.. Слыхали же!..

Старушка несмело кивнула.

– Ну вот идите уже ешьте курицу, – наступал Инспектор грозно. – Работники двенадцатого часа! Огласительное слово… все, бегом!
Бабульку и ее печаль сдуло.

– И сами не знают, чего боятся, чего думают, – ворчал Инспектор полчаса спустя, заменяя участок гнилого пола в углу общего зала. – Вы бы хоть слушали, чего в церкви читают. Хоть бы знали…

– Дак Иннокентьич, какая церква? Кто нас повезет?.. И радио нет давно. Буди у нас вон Митрофановна почитает когда святое слово. Седни вон хотите, дак прочтем вечером.

– Уеду я вечером, – пробормотал он сердито.

Но остался. Снега стало еще больше, и около восьми вечера оборвало провода.

Сидели в потемках, вздыхали. От бабулек шли волны лекарственного, травяного, тряпочного запаха. Инспектор топил печь по всем правилам безопасности и грел на ней воду и остатки «ножек Буша». Анатольевна толкла пюре, Васильевна гладила кошку. Митрофановна принесла страшно старую книгу.

– Да не когда лукавый сопостата совет срящет, и препнет ю во тме, – запиналась она.

И Инспектор, слушая ее бессмысленное, неосознанное чтение, вспомнил, что когда-то читал о бабках, «верующих желудком», и о бабках, ставящих свечку равно и Святому Георгию, и змию.

Вы же ничего не понимаете, хотел сказать он, ибо знал все: это – из субботнего, вечернего, не в тот день читаете. Что вы вообще понимаете, хотел спросить он громко, на весь темный зал, – но деловитым ответом донеслось до него ясное, простое:

– О в море плавающих. О в немощи лежащих…, – молилась Митрофановна. – Родители наши… рцем и о себе самих.

И дальше снова ахинея: грады наши, обители сии… темнота, отсвет пламени из печурки, белые, изогнутые окорочка и темная картофельная толкушка.

– Завтра уеду, – обещал Инспектор и не уехал, а стал с утра чинить провода. Бабульки стояли под ним и его столбом в виде кружка, едва различимого в метели. А голоса их и вовсе не были слышны из-за воя снежного ветра. Починили. Выпили по капельке – от мороза. Разрумянились…

– Сегодня читают вот это, – сказал Инспектор Митрофановне. – В церквях этих ваших. И Евангелие вот от сих до сих… И Деяния, вот закладка. Сами не знают!.. Вот чего вы так?

В глазках старушек проглядывало почтение. Они подозревали, что Инспектор – кто-то вроде батюшки, ну, может не совсем, а может – и совсем.
И, когда он зарычал на «ердань», согласились: да, пустой обряд, баловство ледяное. А что тогда взамен?

Инспектор молчал, бабульки вздыхали. Ответ был разным. Он думал – пустота и работа. Они… а они просто сидели в зале или на кроватях, что-то штопали и шили, иной раз и пели, да заботились о кухне.

Прошла неделя, и две, и три. Холостой и нелюдимый Инспектор знал, что его не потеряют – разве что начальство, ну и пусть. Ни снегоход, ни трактор ни разу не добрался до приюта, засыпанного теперь до крыши. Жили вместе, и было неплохо, и впервые не от чего было бежать. Жизнь была проще, чем у кошки, и она была тихой, засыпанной снегом. Лишь время от времени Инспектор взрывался на очередную старушечью глупость, перебивал, доказывал, поправлял – даже правило, которое они бормотали, разъяснил, растолковал, сдерживая отвращение перед самому непонятными, созданными словно для бездумного бормотания словами…

И по их драгоценным книгам решительно черкал ногтем – от сих до сих сегодня… Да не спеши, и так бормотня. Две книги он со мстительной, темной радостью сжег в печке: они достались бабулям от пришлых сектантов и состояли в основном из комиксов, в которых Иисус в белом хитоне улыбался, как американский президент.

А, и кстати, «ножек Буша» было еще очень много на леднике. Если учесть, что старушки собирались весной поститься, а Инспектор – жрать мясо в три горла, хватало как раз. Вообще и картошки хватало, и даже две бутылки водки оставались…

***

Беда была нежданной. С утра только все занимались своим: чего-то не поделили Ираида и Михална, закончила вышивку («Сиреневый сад») тихая серая старушка без прозвища, трещала печка, сверкал, переливался под солнцем снег, все такой же непроходимо глубокий…

– Иннокентьич, Петровна помирать собралась…

Она лежала на своей кровати, тихо плакала – очень тихо, совсем безутешно.

– Ты ж ученый человек, Иннокентьич, – еле расслышал он. – Вишь, время всякое было. Не окстили меня. Неокщенной помирать…

– Это предрассудки! – хотел выкрикнуть он – но разве можно крикнуть такое в умирающее лицо? И Инспектор молчал.

– Машину откопать, привезти батюшку, – шелестело по углам, хныкало из-под руки. – Батюшка покстит.

– Не откопать, не завести, – сказал Инспектор тяжело.

И Петровна плакала, остановившись на самом страшном в жизни пороге. И не было у нее надежды – этой ее глупой, предрассудочной, суеверной, посконной, босоногой надежды. Такая глупость, такая безнадежность…

Зло накатывало на Инспектора, зло и давнее презрение, и еще – знание. Он ведь знал, как надо.

– В крайних случаях разрешается, – сказал он отчужденно, увиливая от взгляда Петровны. – Мирянину. Вон Митрофановна окрестит вас.

– Иннокентьич, – проплакала Петровна. – Ты поксти. Самый книжный ты у нас и золотой.

– Нет, конечно нет! – взорвался он.

Плачущая тишина поглотила взрыв, как снег. И долго не было ничего, кроме нее, пока Инспектор не сказал:

– Несите воду.

“Крещается раба Божия Надежда”…
Под вечер поднялась метель. Она плыла перед глазами, меркла в голубых сумерках, водила по полю широкие поющие столбы. Инспектор был пока один – стоял на холоде, на крыльце, и глаза его застилал снег.

В крайних случаях, если нет священника, крестить может и мирянин. А если нет воды, Таинство Крещения можно совершить и песком.

Я – песок. Сухой бегучий песок, думал он. Он впитывает и впитывает в себя воду, сколько ни лей, и остается сухим, фильтрует ее, и остается безжизненным. Очень долго.

Но не навсегда сухим, наверное. Откуда-то же взялись леса, и джунгли, и зеленые луга. И даже это снеговое поле – белая поющая вода. Твоя вода, Господи, Твое поле, и мы все – Твои.

SOURCE: http://www.pravmir.ru
 статью добавил Игорь Гончаренко

06.01.2018


<< Назад к списку  | Просмотров: 27

ВКонтакте Facebook Одноклассники Twitter Livejournal Mail.Ru
 


Войти, чтобы оставить комментарий.

Если хочешь, чтобы Господом были покрыты грехи твои, то не высказывай перед людьми, если имеешь какую добродетель. Ибо, как мы поступаем с нашими добродетелями, так Бог делает с нашими грехами.
Марк Подвижник